1.1. Наследие кочевнических империй в ландшафтах степей Северной Евразии 

Этногенез значительной части народов Северной Евразии связан с историко-географическим пространством степей. Начиная с эпохи раннего металла (V – начало II тыс. до н.э.), степные и лесостепные просторы континента становятся колыбелью кочевого скотоводства. К IV тыс. до н.э. в степях Северной Евразии доместицированы лошади и крупный рогатый скот, культура разведения мелкого рогатого скота была привнесена извне, с территории Ближнего Востока. На рубеже IV и III тыс. до н.э. осваивается колесный транспорт, разрабатываются месторождения меди на Северском Донце и в степном Приуралье [Богданов, 2004; Мерперт, 1974; Рындина, Дегтярёва, 2002; Черных, 2007]. По геоэкологической шкале все эти масштабные новации в среде степняков относятся к переломному моменту в естественной истории Северной Евразии: в среднем голоцене холодные степи бореального облика повсеместно сменяются степными ландшафтами современного типа. В дальнейшем наблюдались периоды холодной и теплой аридизации, но глобальных изменений природно-климатических условий не зафиксировано. Переходу к кочевому скотоводству способствовали, во-первых, внутреннее развитие населения степей, во-вторых, климатические изменения в сторону аридизации, в-третьих, освоение лошади для верховой езды и широкое развитие коневодства. Интенсивное кочевое скотоводство давало возможность максимально использовать природные ресурсы степей, что способствовало получению прибавочного продукта, развитию обмена, социальной дифференциации племён и появлению предпосылок государственности.

Переход к кочевому скотоводству и образу жизни резко изменил облик степей. Воздействие племён каменного века на природу носило очаговый характер и охватывало долины рек и берега степных озёр, где в непосредственной близости от рыболовных угодий, водопоев и путей миграций диких копытных были сосредоточены посёлки с наземными и углубленными в землю жилищами. Биоресурсы степей использовались крайне избирательно. Кочевые народы воздействовали на степь повсеместно. Сам образ кочевой жизни, в противоположность полуоседлому, подразумевает и большую освоенность территории. В зону хозяйственного использования вовлекается вся кочевая территория. В связи с этим у номадов существовала своеобразная классификация частей пространства на предмет пригодности для поселения и хозяйственного освоения [Пространство в традиционной … , 2008].

Подвижность кочевых племён, постоянные поиски лучших пастбищ приводили к частым военным столкновениям, которые сопровождались выжиганием степи. Кочевнический образ жизни степных народов способствовал расширению их контактов с осёдлыми земледельцами Дальнего Востока, Средней Азии, Кавказа, Центральной Европы и образованию полиэтничных «симбиозов» кочевого и осёдлого населения. Начиная с эпохи раннего металла, на протяжении пяти тысячелетий облик степи формировался под влиянием антропогенных факторов, выразившихся в выжигании растительности в военных, охотничьих и сельскохозяйственных целях; в повсеместном истреблении диких копытных животных; в неустойчивом во времени и пространстве выпасе домашнего скота; в прогрессирующей разработке полезных ископаемых.

Подвижность кочевников обусловлена не только господствующим хозяйственно-культурным типом, но и весьма специфическими социальными институтами, сформировавшимися в начале эры металла в V-III тыс. до н.э. и просуществовавшими в тех или иных модификациях до начала Нового времени: кровная месть – «вендетта»; массовая практика «усыновления», являвшаяся формой аманатства (заложничества); традиция побратимства, сплачивавшая молодежные воинские коллективы; «балцы» (иранск.) – «баранта» (тюркск.), заключавшаяся в грабительских набегах на земли соседних родов с целью угона скота, похищения невест, приобретение иного, ценного по меркам эпохи, имущества. При этом, если силы участников «балца» и их противников оказывались паритетны, либо насилие по каким-то причинам было нецелесообразно, молодые воины, выступившие в поход, могли наняться пастухами на достаточно длительное время, на год и более, заработав своим трудом то, что не могли отнять силой. По сути дела, главным социальным мотивом было возращение домой с добычей, а какими средствами это достигалось, не имело особого значения. Именно в этом и заключалось основное этическое отличие норм, принятых в среде кочевников, от этики оседлых земледельцев. Угон скота и иные формы вооруженного разбоя резко осуждаются в земледельческих культурах и цивилизациях, но считаются особой доблестью в среде номадов. В целом очень близкие социокультурные, хозяйственные и иные традиции формировали в степях Евразии достаточно однородные, пластичные и динамичные континуумы кочевников, постоянно находившихся в состоянии транзитивного переформирования. Состояние нестабильности являлось исторически определенной формой существования культурно-исторических общностей номадов.

Перемещение культурно-исторических традиций и населения в Великой степи вместе с тем осуществлялось в строго определенных направлениях: из аридных регионов с экстремальной средой обитания в более благоприятные экологические ниши с умеренно континентальным климатом или средой, близкой к полусухим средиземноморским субтропикам. Указанные подвижки осуществлялись в трех исторических формах, сосуществовавших на протяжении последних шести тысячелетий: в форме эффузии осуществлялась медленное расселение тех или иных групп номадов, сопровождавшееся продвижением соответствующего языка, локальных традиций материальной и духовной культуры; в виде диффузии осуществлялось распространение локальных традиций в соседние регионы при прямых контактах населения (браки, «баранта»-«балца», «усыновление», меновая торговля и т.п.); трансфузии, как правило, соответствует миграция больших коллективов кочевников, вызванная экологическими, политическими, социальными или иными причинами.

Принято считать, что кочевничество существовало в двух вариантах: сплошное кочевание и кочевание с постоянными зимовищами (осёдло-кочевое). Несмотря на то, что круглогодичные кочевники практически ничего не оставили для современной археологии, мы вправе считать, что следы их пребывания могут быть встречены повсеместно. Временные стоянки редко сопровождались формированием выраженного культурного слоя, но способствовали очаговой пастбищной дигрессии травостоя, активизации эрозионных и эоловых процессов, синантропизации растительности, а также прямому истреблению видов животных, опасных или конкурентных по отношению к хозяйственно-культурному типу кочевых скотоводов. Кроме погребальных комплексов, хорошо заметных на местности и нанесённых на топографические карты, многие тысячи рядовых погребений остаются безвестными. Не распознаны до сих пор многие странные формы нанорельефа, неестественные нагромождения камней – «обо», оградки, кромлехи и мн. др. Множество неопознанных следов жизни кочевников исчезло в результате земледельческого, дорожного и горнопромышленного освоения степей в Новое и Новейшее время.

Ещё большее воздействие на природную среду степи оказывало кочевание с постоянными зимниками, а в ряде районов – летними стоянками. Зимовища и летники с развитием земледелия и ремесел нередко превращались на определённый срок в постоянные поселения – ставки. В начале раннего железного века (VIII-VII вв. до н.э.) на всей территории степей Северной Евразии от Монголии на востоке до Дуная на Западе формируется достаточно однородный континуум ираноязычных скифских племен («ишкуза» в ближневосточных текстах). Зыбкое равновесие этой социокультурной системы нарушалось появлением харизматического лидера, способного сплотить вокруг себя несколько «полевых командиров», либо локальными стихийными бедствиями: джутами, эпидемиями и т.п. В конце VII в. до н.э. под руководством одного из таких лидеров скифского царя Мадия, сына Прототия, крупная группировка ираноязычных кочевников Северной Евразии вторгается в Переднюю Азию и, разгромив Урарту, Мидию, захватывает весь Ближний Восток. Империя Мадия оказалась столь же эфемерной, как и все последующие кочевнические империи, – просуществовав 28 лет, она распалась, и скифы, раздробившись на родовые и племенные группировки, возвратились на родину с награбленным имуществом [Доватур и др., 1982]. Подобные эфемерные псевдогосударства в среде номадов Северной Евразии возникали на протяжении всего раннего железного века (VIII в. до н.э. – IV в. н.э.), но история, к сожалению, не сохранила названий и имен правителей этих государств.

По мнению Г.В. Вернадского [Вернадский, 1927], открытые ландшафты степей и пустынь, подобно морю, способствовали развитию торговых и культурных отношений между сравнительно обособленными областями осёдлой земледельческой культуры Евразии (Китаем, Хорезмом, Средиземноморьем). Именно кочевники представляли тот подвижный людской элемент, который регулярно вносил изменения в этническое и антропологическое разнообразие населения Внутренней, Центральной, Передней Азии, России и значительной части всей Европы [Аджи, 1998; Мордкович, 2007; Россия и степной … , 2006].

В Новое и Новейшее время территория степной и горностепной Евразии от Маньчжурии до юго-восточной Европы традиционно рассматривалась как отсталая периферия мира осёдлых цивилизаций. Начальные этапы формирования этнокультурного пространства степной Евразии являются объектом пристального внимания археологов. Палеогеографы, в особенности палеопочвоведы и палеоклиматологи, достигли существенных успехов в изучении ландшафтной динамики региона, установив при этом, что географические границы степей, а точнее, на наш взгляд, их разновидностей, менялись в зависимости от изменения климатических условий, от смены длительных периодов повышенной увлажнённости не менее длительными засушливыми периодами.

В IV–II вв. до н.э. скифское культурное наследие было трансформировано сармато-савроматами в Заволжье и юго-восточной Евразии, кушанами в Центральной Азии, гуннами во Внутренней Азии и Южной Сибири [Кляшторный, Савинов, 2005]. Именно в это время на востоке евразийских степей в противостоянии с китайской державой династии Цинь (230-221 гг. до н.э.) началось формирование кочевнического политического союза хунну, который Г.В. Вернадский [Вернадский, 1927], Олов Йанзе [Janse, 1935] и Рене Груссе [Grousset, 1939] обозначили понятием Степная империя, вкладывая в него представления о своеобразных государственных образованиях номадов, занимавших географическое пространство «Великой степи». Ответной реакцией китайской державы на появление степной империи хунну явилось строительство Великой Китайской стены (214 г. до н.э.). На протяжении почти двух тысячелетий осёдлые цивилизации Евразии не прекращали попыток отгородиться от неспокойных соседей «противостепными» защитными линиями: валы и укрепления князя Владимира X в., тульские засеки, Белгородская черта, казачьи оборонительные линии, «вал Перовского» в Зауралье и т.д. Ландшафтно-исторический анализ создания евразийских укрепленных («пограничных») линий впервые был дан П.Н. Савицким [Савицкий, 1927].

Империя хунну, объединявшая территории Манчжурии, Монголии, Джунгарии и Прибайкалья, просуществовала около двух веков, но в постоянных военных столкновениях, как с Китаем, так и с другими кочевыми народами, пришла в упадок в начале первого столетия до н.э. В результате миграции тюркских племён в Восточный Казахстан и Семиречье, а также в Урало-Каспийские степи возникли военно-политические союзы гуннских, сарматских и угорских племен. В 70-е гг. IV в. новая европейская кочевническая Гуннская империя была создана Аттилой непосредственно на восточных границах Римской империи.

Следующая эпоха степных империй была связана с созданием Тюркских каганатов (рис. 1.1.1). Первый Тюркский каганат основан в 552 г. Затем сформировались Западный и Восточный Тюркские каганаты, после распада которых в 682 году возникает Второй Тюрский каганат. Эти кочевнические государственные образования охватили полосу горных и равнинных степей от бассейна Сунгари и Великой Китайской стены на востоке до Приазовья и Северного Крыма на западе.

Рисунок 1.1.1Степи Северной Евразии в эпоху Тюркских каганатов (по С.Г. Кляшторному [Кляшторный, Савинов, 2005] с дополнениями).

Арабские авторы, знавшие о тюрках от участников походов в Туран (Туркестан), сохранили немало характерных описаний нравов и обычаев кочевников – жителей воинственного Тюркского каганата. Вот что пишет об образе жизни тюрков багдадский эрудит ал-Джахиза (ум. 869 г.): «Тюрки – народ, для которого осёдлая жизнь, неподвижное состояние, длительность пребывания и нахождения в одном месте, малочисленность передвижений и перемен невыносимы. Сущность их сложения основана на движении, и нет у них предназначения к покою… Они не занимаются ремёслами, торговлей, медициной, земледелием, посадкой деревьев, строительством, проведением каналов и сбором урожая. И нет у них иных промыслов, кроме набега, грабежа, охоты, верховой езды, сражений витязей, поисков добычи и завоевания стран… Тюрок стреляет по диким животным, птицам, мишеням, людям… Он стреляет, гоня во весь опор назад и вперед, вправо и влево, вверх и вниз. Он выпускает десять стрел, прежде чем [араб] хариджит положит одну стрелу на тетиву» [Кляшторный, Савинов, 2005, с.106]. Вот такой народ обитал на большей части евразийских степей в течение нескольких веков в эпоху раннего средневековья.

Основной отраслью хозяйства тюрков и соседних с ними народов было кочевое скотоводство. Они разводили овец, лошадей, а также верблюдов и яков. Важное место в жизни древних тюрков занимала охота на диких лошадей, дзеренов, маралов, горных козлов, косуль, соболей, белок, сурков. Во многих районах Южной Сибири существовали центры добычи и обработки железа. Между такими поселениями и ставками кочевников формируется развитая дорожная сеть. Поэтому можно заключить, что Великая степь во времена Тюркских каганатов испытывала воздействие человека в более значительных масштабах, чем в предшествующее время.

После распада Тюркских каганатов (Второй Тюркский каганат прекратил свое существование в 744 году) в IX-начале XII вв. в степях Евразии продолжает господствовать кочевничество (у карлуков, печенегов, кипчаков, монголов). В это же время возникают очаги с комплексной земледельческо-скотоводческой экономикой и развитыми ремеслами: Кыргызский каганат в верховьях Енисея, Уйгурский каганат, Волжская Болгария, Алания и Хазарский каганат, Венгрия (рис. 1.1.2).

Рисунок 1.1.2Степи Северной Евразии в X – начале XI вв. (по С.А. Плетнёвой [Плетнёва, 1967] с дополнениями).

Следующая по времени Степная империя связана с экспансией монголо-татарского суперэтноса, начавшейся в 1206 году после провозглашения Темучина верховным ханом всех монголов под именем Чингисхан. Ему удалось создать громадное государство, простиравшееся от Китая до Южной Руси и охватившее практически всё степное и лесостепное пространство Северной Евразии, а также прилежащие страны. Кочёвки монголов представляли собой «курени», когда несколько сотен кибиток располагались в виде кольца. Такие подвижные поселения монголов свободно перемещались по огромному степному пространству, оказывая колоссальное  воздействие на местный растительный, животный мир, способствуя концентрации синантропных видов, а также переносу растений-интервентов из одних регионов в другие.

Вместе с тем, правила поселения в традиции монгольских народов подразумевают, что место покинутой стоянки не должно быть отмечено следами человеческой деятельности. При смене стойбищ элементы хозяйственного пространства перевозились с жилищем на новую стоянку [Цэренханд, 1993, с.31]. Земля в верованиях монгольских народов в прошлом представлялась богиней (Дэлхэйн эзэн – «хозяйка земли «вселенной»»), а ее тело отожествлялось с земной поверхностью, по отношению к которой соблюдался ряд запретов – запрещалось «царапать лик земли, т.е. копать землю, рвать цветы и траву, двигать камни»; даже тропинки и дороги прокладывались так, чтобы ущерб земле был минимальным [Кульпин, 2004; Пространство в традиционной … , 2008]. Поэтому мы вправе рассматривать воздействие монголов на природную среду как достаточно позитивное культурное преобразование пространства.

Империя монголо-татарского суперэтноса просуществовала около столетия, а затем вновь, как и её предшественники, стала распадаться на отдельные орды-улусы (Золотая Орда, Белая Орда, улус Чагатая и др.). К середине XV в. Золотая Орда распадается на несколько новых тюркских государств: Крымское, Казанское, Астраханское, Сибирское, Казахское ханство, а также Большую Орду (в степях между Волгой и Днепром) и Ногайскую Орду (в бассейне нижнего и среднего Яика). К концу XVI в. под ударами казаков заканчивает своё существование последняя кочевническая империя Великой Степи – Ногайская Орда [Трепавлов, 2002].

Воздействие номадов на природу степей в золотоордынское время также остаётся недооцененным. Практически не изучены многочисленные поселения (в т.ч. средневековые города и укрепления), которые свидетельствуют об осёдло-кочевническом образе жизни народов этой эпохи. Кроме кочевого и полукочевого скотоводства в средние века в степи развивались отгонно-пастбищное, придолинно-стойловое и осёдлое скотоводство с вольным выпасом. Получили развитие добыча строительного сырья, ремесло, земледелие, в т.ч. орошаемое. Степные поселения городского и сельского типа эпохи средневековья в настоящее время представлены либо малозаметными руинами, либо заняты современными населёнными пунктами (в т.ч. крупными городами, например, Саратов, Волгоград, Оренбург, Уральск, Уфа, Челябинск и др.), дата основания которых отсчитывается с момента появления русских или казачьих крепостей. Такой компонент степи, как многомиллионные стада диких копытных животных, был почти полностью замещён примерно таким же по численности домашним скотом.

Постепенно Китай, Россия и Османская империя приступают к переделу земель мобильных скотоводов. Экстенсивное и подвижное скотоводство в своём традиционном виде уже не могло способствовать сохранению кочевнических государственных образований. По мере становления Российского государства через всю степную зону, чаще всего вдоль рек по границам империи, формируются казачьи укрепленные линии, которые к середине XIX в. протянулись от Приднестровья до Амура и Уссурийского края. Подобно империи Цинь, воздвигшей Великую Китайскую стену, Россия на своих южных рубежах создаёт укрепленные пограничные линии не столько для защиты от набегов воинственных кочевников, сколько для их «умирения» (рис. 1.1.3). Правители России, понимая, что кочевническое скотоводство является не только способом производства, но также и образом жизни, организуют инвазию носителей земледельческих традиций в ареалы обитания номадов и последовательно проводит антикочевническую колониальную политику [Хазанов, 2002].

Рисунок 1.1.3 Земли казачьих войск Российской империи в XVIII – начале XX вв.

Продолжением этой политики являются переселенческие инициативы Российской империи в XIX – начале XX вв. и принуждение кочевых народов к осёдлости (принудительная седентаризация) в период коллективизации (30-е годы XX в.). Завершающий этап стирания следов кочевничества в евразийской степи был осуществлён во время советской целинной компании 50-60 гг. XX в. [Чибилёв, 1990, 1994, 2004].

Степь на протяжении многих веков была плацдармом для завоевательных походов и ареной малых и крупных сражений. Ровная степь – великолепная площадка для «выяснения отношений» между войсками. Сколько их в нашей истории?: Битва при степной речке Калке, Куликово Поле, Косово Поле, битва Тимура с Тохтамышем на Кондурче, даже Бородинское и Прохоровское – тоже Поле (!). По иронии судьбы и в XX в. Великая Степь продолжала выполнять важнейшие военно-технические функции: Капустин Яр в Нижнем Поволжье, «Шиханы» и Энгельсский полигоны под Саратовом, Донгузский полигон под Оренбургом, Эмбинский и Семипалатинский полигоны в Казахстане. И это только крупнейшие степные и пустынно-степные полигоны, которые представляют собой т.н. беллигеративные ландшафты современности: с окопами, капонирами, многокилометровыми траншеями, полями бомбометательных воронок, – степь, расстрелянная ракетами и снарядами, степь, пирогенная от почти ежегодных пожаров.

К облику степи в нашей художественной, да и научной литературе чаще всего применяют эпитеты: былинная, девственная, первозданная, первобытная степь. «Былинная» – да, а вот в отношении «девственной», «первозданной» – можно и нужно спорить. Безусловно, ни в XVIII, ни тем более в XIX веке наши предшественники не могли застать девственную степь. Результатом совместной эволюции природы и человека Северной Евразии во второй половине голоцена явилась степь, сильно изменённая многовековым воздействием кочевых и осёдло-кочевых народов, входивших в состав степных империй:

  • многократно выжженная как в военных целях, так и для обновления травостоя;
  • покрытая трассами трансконтинентальных и местных торных дорог и караванных путей;
  • с многочисленными следами летовок, зимовий, ставок номадов;
  • с огромным количеством сакральных и погребальных памятников: все заметные вершины, ориентиры, выдающиеся придолинные яры неоднократно использовались как для царских, так и для рядовых захоронений в виде курганов (их в Великой Степи более сотни тысяч), каменных нагромождений («обо», оградки, кромлехи, менгиры), мазаров и мавзолеев, а также антропоморфных изваяний («каменные бабы») и стел-кулпытасов;
  • с сильно изменённым животным миром: без огромных табунов диких лошадей, куланов, сайгаков и других четвероногих кочевников. В мирные годы и десятилетия на степных просторах множились стада домашних животных: лошадей, овец и коз, крупного рогатого скота.

Кочевое и полукочевое скотоводство, доминировавшее в открытых ландшафтах степных империй, являлось интегрирующим фактором для равнинных экосистем. Численность и состав скота, в свою очередь, регулировались сезонными колебаниями погоды, джутами и другими стихийными бедствиями [Мордкович, 2007; Хазанов, 2002].

Существует множество формул расчёта потребности кочевых народов в видах скота. По данным С.И. Руденко [Rudenko, 1969], семья кочевников из пяти человек должна иметь столько скота, чтобы поголовье его в общей сложности соответствовало 25 лошадям (1 лошадь = 6/5 головам крупного рогатого скота = 6 овец и коз). Кроме того, необходимы дополнительные тягловые и верховые животные по числу членов семьи. И.М. Майский [Майский, 1959] считал, что монгольская семья в начале XX в. должна была иметь 14 лошадей, 3 верблюдов, 13 голов крупного рогатого скота и 90 овец и коз. По И.Г. Георги [Георги, 1776], казахская семья среднего достатка обладала 30-50 лошадьми, 100 овцами, 15-25 головами крупного рогатого скота, 20-50 козами и несколькими верблюдами.

Важнейшее значение для номадов Северной Евразии имела лошадь, для степи она играла ту же роль, что верблюд для пустыни. По словам казахского хана Касима, «мы – жители степи; у нас нет ни редких, ни дорогих вещей, ни товаров, главное наше богатство состоит в лошадях: мясо и кожа их служат нам лучшею пищею и одеждою, а приятнейший напиток для нас – кумыс… Людям степей без коня и жизнь не в жизнь» [Mirza, 1895].

По ориентировочным подсчётам при колебании численности населения Великой Степи от 5 до 12 млн. человек на этих пространствах выпасалось не менее 25-30 млн. лошадей, более 10 млн. голов крупного рогатого скота, до 80 млн. голов овец и коз. Нетрудно представить, какое механическое воздействие оказывали на степные ландшафты эти многомиллионные стада домашних копытных, характер выпаса которых существенно отличается от диких копытных (сайгаков, куланов, тарпанов и др.).

Находясь в постоянных перемещениях в пределах своего жизненного пространства, кочевые народы выработали уникальные способы освоения пастбищно-степных угодий, сочетая два основных принципа: линейно-динамического и концентрического. Динамическое освоение земельной территории осуществлялось развитыми кочевниками «через разделение территории на сегменты… как части пространства, в которых осуществляется конкретная хозяйственная деятельность…, для которых свойственны определенные типы пастбищ [Пространство в традиционной … , 2008, с.254].

Принципы концентрического оформления пространства в традициях тюрко-монгольских кочевых народов проявлялось в форме жилища (юрта), организации поселений, зимовищ, стоянок повозок, в прокладке и терминологическом обозначении кочевого маршрута в виде круга. Кругом назывался маршрут традиционного кочевания [Шинкарев, 1981]. Орбитальное распределение пастбищных угодий для разных видов скота вокруг стойбища остается актуальным и для современных районов пастбищного скотоводства в России, Казахстане и Монголии. Именно концентрический принцип организации территории – своеобразного ландшафтного землеустройства пастбищно-степных угодий – предопределял «круг» как формообразующее начало представлений кочевников об окружающем их мире и отражал их стремление жить в согласии и гармонии с природой.

На основании вышеизложенного можно констатировать, что современная наука еще не овладела методами идентификации многообразных следов и последствий взаимодействия природы и человека на территории Великих равнин Северной Евразии в период так называемых «степных кочевнических империй». Изучение этих последствий имеет важное значение при разработке основ устойчивого природопользования и территориального развития степных регионов в современных условиях.

Выводы:

  1. После распада культурно-исторических континуумов эпохи раннего металла и раннего железного века, начиная от создания державы гуннов до падения Ногайской Орды в степном поясе Евразии, возникают своеобразные кочевнические государственные образования: степные империи.
  2. На протяжении многих веков, особенно в период относительно мирного развития степных империй, их народы (преимущественно тюрко-монгольского происхождения) осуществляли культурное преобразование пространства на основе сакрализации, динамического и концентрического освоения своих земель.
  3. В течение почти двух тысячелетий вдоль северных и южных пределов степной зоны проходили границы кочевых империй и осёдлых цивилизаций. На всём протяжении степной зоны в разные периоды противостояния осёдлых и кочевнических государственных образований возникали многочисленные «противостепные» защитные линии (от Великой Китайской стены до казачьих укрепленных линий Российской империи), которые представляют собой уникальные фортификационные природно-антропогенные ландшафты.
  4. Завоевательные походы и миграции номадов, с закономерной периодичностью радикально изменявшие политические границы на всём евразийском континенте, связаны со способом производства (кочевое и полукочевое скотоводство) и образом жизни народов степных империй.
  5. Ландшафты степного пояса Северной Евразии до начала их земледельческого освоения в XIX-XX вв. представляли собой природно-антропогенные комплексы, образовавшиеся в результате многогранного воздействия на них кочевых и полукочевых народов на протяжении предшествующих веков.
  6. Перед современной наукой стоят задачи распознания последствий многовекового воздействия кочевничества на формирование открытых (степных, горно-степных, лесостепных, пустынно-степных) ландшафтов Евразии, которые могут быть решены в рамках новых областей знаний – исторической геоэкологии и исторического степеведения.

Для того чтобы оставить комментарий вы должны авторизоваться на сайте! Вы также можете воспользоваться своим аккаунтом вКонтакте для входа!